Взгляд изнутри литературного Петербурга — мемуары о Дельвиге и Пушкине
03.11.2026
Редакция публикует фрагменты воспоминаний современника, позволяющие заглянуть за кулисы литературной жизни столицы первой трети XIX века. Мемуарист, инженер и родственник барона Антона Дельвига, описывает события от лицейских лет и первых публикаций 1814–1815 годов до драматических эпизодов 1826–1834 годов, связанных с альманахом «Северные цветы», запуском и закрытием «Литературной газеты» и последствиями ранней смерти Дельвига. Перед читателем разворачивается панорама дружб, ссор, цензурных ловушек и бытовых подробностей, какими их видел человек, находившийся в самом центре пушкинского круга.
Поэт, которого Пушкин любил более всех
Антон Дельвиг предстает в мемуарах фигурой парадоксальной. Человек, говоривший по-французски «дурно», а по-немецки «вовсе не говоривший», при этом превосходно знал обе литературы и еще в Лицее пытался увлечь Пушкина немецкой словесностью. Патриот до мозга костей, он дебютировал в печати стихотворением «На взятие Парижа» под псевдонимом «Русский» летом 1814 года и к 1815 году уже опубликовал пятнадцать текстов.
Мемуарист утверждает категорично, что «Пушкин никого не любил более Дельвига». Чтобы понять, чем была особенна дружба двух поэтов, достаточно обратиться к их переписке и воспоминаниям современников. Эта привязанность проявлялась в бесчисленных письмах, к сожалению уничтоженных вскоре после смерти адресата, и в постоянной готовности защищать друга от невнимания публики. Жуковский и Пушкин восхищались замыслами Дельвига, его «способностью придумывать содержание поэм», однако природная лень не давала довести большинство планов до бумаги. Именно эта особенность делала Дельвига скорее организатором и вдохновителем среды, нежели плодовитым автором.
Лицейская «игра воображения» и первые роли
Еще в стенах Царскосельского лицея сложился круг, где воспитанники по очереди сочиняли повести. Один рассказывал завязку, следующий подхватывал интригу, третий вел к развязке. Дельвиг в этих импровизациях «первенствовал», тогда как Пушкин, по признанию мемуариста, уступал товарищу в умении выстраивать сюжетную конструкцию. Так закладывалась роль Дельвига как «собирателя» литературной среды, проявившаяся в полной мере десятилетием позже.
Владимирская улица, среда и воскресенье
Литературные вечера у Дельвигов на Владимирской улице стали одним из центров петербургской культурной жизни. Среди завсегдатаев мемуарист называет несколько ключевых фигур:
- Пушкин, приезжавший в столицу из ссылки и деревни
- Плетнев, постоянный участник и ценитель новых талантов
- Князь Одоевский, писавший фантастические повести в духе Гофмана
Яковлев, близкий приятель Дельвига и неофициальный «распорядитель» в быту, которого прислуга за хозяйственную ревность прозвала «дьячком»
Князь Эристов, мастер фокусов и чревовещания
Принципиальной чертой салона был русский язык, а не французский, что для тогдашнего общества выглядело почти манифестом. Мемуарист прямо связывает эти собрания с «обработкой нашего языка». Вечера наполнялись обсуждением книг, серьезной музыкой, романсами и песнями, в которых участвовал сам хозяин дома.
«Северные цветы» и ссора с переводчиком «Илиады»
Альманах «Северные цветы» выходил с неизменным успехом с 1825 по 1831 год. В нем публиковались отрывки из еще не изданных глав «Евгения Онегина», целиком «Граф Нулин», стихи Жуковского, Баратынского, Языкова. Последние двое из упомянутых поэтов — Пушкин и Языков — были представителями литературного поколения, которому предстояло изменить русскую поэзию. Редакторская кухня, однако, не обходилась без конфликтов.
В новогоднем выпуске 1829 года Дельвиг поместил 600 стихов из «Илиады» в переводе Жуковского. Гнедич, посвятивший годы собственному переводу, воспринял это как вызов. Он вернул подаренный экземпляр альманаха с резкой запиской, отказавшись видеться и с Жуковским, и с Дельвигом до выхода своего перевода. Когда позднее журналисты обвинили «Литературную газету» в партийной пристрастности за похвальное объявление об «Илиаде» Гнедича, Пушкин публично ответил, что отношения Дельвига и Гнедича «не суть дружеские, но это не может вредить их взаимному уважению», а выдвинутое обвинение он счел «не только несправедливым, но и неблагопристойным».
Неловкости, курьезы и самолюбие авторов
Полемический нерв времени порождал ситуации одновременно комичные и болезненные. Жуковский, встретив на Невском молодого литератора Титова, не подозревая, что тот автор повести «Уединенный домик на Васильевском острове», при нем же назвал ее «длинной и бездарной». Сам Дельвиг, не зная, что повесть «Маскарад» в альманахе «Подснежник» написана братом мемуариста, дурно отозвался о ней в присутствии автора, что привело к продолжительному разрыву. Издатель «Невского альманаха» Аладьин, попросив у Пушкина стихи для поддержки второго выпуска, получил эпиграмму на собственное издание, не распознал насмешки и с гордостью напечатал ее на почетном месте.
Зачем понадобилась «Литературная газета»
К концу 1820-х годов Пушкин разочаровался в существовавшей критике. «Московский вестник» Погодина отличался «своеобразною резкостию», заменявшей анализ бранью. Русской литературой в Петербурге «завладели» Греч и Булгарин, издатели «Северной пчелы» и «Сына отечества». Первый был «сильно заподозреваем в шпионстве», второй являлся агентом III Отделения.
Круг единомышленников, включавший Пушкина, Жуковского, Крылова, Вяземского, Баратынского и самого Дельвига, решил создать «благопристойный» орган. Редактором стал Дельвиг, несмотря на свою лень, потому что все уважали его вкус и доверяли его совести. Практическим помощником сделался Орест Сомов, поначалу встреченный кругом с подозрением как бывший сотрудник лагеря Булгарина. Со временем Сомов завоевал расположение всех, кроме Пушкина, продолжавшего обращаться с ним «с некоторою надменностию». 1 января 1830 года вышел первый номер «Литературной газеты» с отрывком из романа Погорельского и стихами из VIII главы «Онегина».
«Видок Фиглярин» и война эпиграмм
Пушкин открыл атаку на Булгарина статьей о «Записках шпиона Видока», напечатанной, по его замыслу, «в виде красного яичка» к Пасхе. Булгарин, взбешенный, клялся перед иконой в книжной лавке, что между ним и Видоком «ничего нет общего». Чтобы сделать намек понятным широкой публике, Пушкин написал эпиграмму, заканчивавшуюся строкой «Но то беда, что ты Видок Фиглярин». Булгарин и Греч напечатали ее без согласия автора, изменив последний стих на «Но то беда, что ты Фаддей Булгарин», чем уничтожили сатирическую соль и превратили текст в пасквиль. Пушкин намеревался подать жалобу.
Тема «аристократического направления» продолжала раскаляться. Пушкин ответил стихотворением «Моя родословная», в котором прямо соединил имена Видока и Фиглярина, а последние строфы содержали едкий намек на личную жизнь Булгарина.
Лето у Крестовского перевоза
Лето 1830 года семья Дельвигов провела на берегу Невы. Июльская революция во Франции занимала всех, однако газеты молчали, и единственным каналом новостей оставались светские дома. Пушкин, обычно сдерживаемый Дельвигом от «слишком частого посещения знати», получил на этот раз карт-бланш и с удовольствием привозил свежие парижские известия.
Светские дома, впрочем, привлекали не только новостями. В дворянском обществе той эпохи карточная игра считалась обычным развлечением, и за зеленым сукном нередко проигрывались крупные суммы, имения и репутации. Пушкин отдавал штосу немало вечеров, а карточные долги тянулись за ним годами и не раз осложняли его отношения с издателями и кредиторами.
Сам азарт с тех пор никуда не исчез, он лишь сменил форму и переместился в интернет. Как нам рассказали данные обзорного портала Respin.info онлайн-казино становятся все более многочисленными и популрными. Все потому, что цифровой формат сделал эти развлечения предельно доступными. Для историка, однако, любопытнее не перемена формата, а то, как к игре относились современники. Показательно, что Дельвиг старался удерживать друга от игорных столов так же настойчиво, как и от лишних визитов к знати, видя в этом угрозу и для его кошелька, и для его работы. Впрочем, иногда друзья позволяли себе вольности совсем иного, вполне безобидного рода.
Мемуарист запечатлел одну ночную прогулку по Крестовскому острову, в которой Пушкин и Дельвиг, желая «встряхнуть старинкою», приставали к прохожим, а младшее поколение пыталось их остановить. Автор особо подчеркивает, что никто из участников не был пьян: компания хотела продемонстрировать молодым, «до какой степени молодость сделалась вялою».
Угрозы Сибирью и запрет газеты
В «Литературной газете» появились две заметки, составленные Пушкиным и Дельвигом в ответ на обвинения в аристократизме. Бенкендорф вызвал Дельвига в III Отделение и обратился к нему на «ты», что само по себе воспринималось как оскорбление. Дельвиг услышал прямую угрозу: «Вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь». Бенкендорф назвал и источник доносов: Булгарин.
Финальный удар последовал осенью. В конце номера было напечатано французское четверостишие Казимира де ла Виня, относившееся к июльским событиям в Париже. О запрете на любые упоминания революции правительство уведомило только цензоров, но не журналистов. Дельвиг был вызван снова. Бенкендорф «самым грубым образом» потребовал объяснений и отказался даже выслушать текст четверостишия. Издание «Литературной газеты» было запрещено, цензор Семенов уволен.
Мемуарист вспоминает и повседневную рутину цензуры: запрещенные слова «республика» и «мятежники» вычеркивались в ночь перед выходом номера, заменялись на «общество» и «злодей», отчего статьи превращались в «галиматью».
Невыполненные обещания и новые знакомства
После смерти Дельвига в 1831 году его семья осталась в бедности. Пушкин пообещал издавать «Северные цветы» в пользу матери и детей покойного. Вышел лишь один выпуск на 1832 год. В 1834 году в Москве Пушкин снова заверял мемуариста, что у него «много уже собрано» для нового альманаха, просил написать об этом матери Дельвига, но и на этот раз «ничего из обещанного исполнено не было». Мемуарист замечает это без злости, объясняя «малою последовательностью Пушкина во многом из того, что он предпринимал вне его гениального творчества».
В 1831–1832 годах на вечерах у Плетнева мемуарист впервые наблюдал Гоголя, еще не опубликовавшего «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Тот казался «ничем более, как учителем в каком-то женском заведении, плохо одетым и ничем не выказывавшимся». Внимание Пушкина к этому неприметному человеку удивило автора: обычно поэт «холодно и надменно обращался с людьми мало ему знакомыми». Великая гениальность Гоголя оставалась невидимой даже для тех, кто сидел рядом.
Вернуться на предыдущую страницу